Евгения

Дождь начинался робко — редкими каплями, которые оставляли тёмные точки на асфальте, будто кто-то неуверенно ставил подпись под приговором.

Стеклянные двери больницы за спиной Жени закрылись мягко, беззвучно — как всё в этом месте, где ей сегодня в сотый раз, вежливо и безнадёжно, сказали: «Самостоятельного восстановления не будет. Рассмотрите операцию». Рассмотрите. На два миллиона. Она могла бы много лет работать - она подрабатывает на линии поддержки, удаленно, но все равно бы не скопила нужную сумму, так как едва хватает на еду и лекарства.

"А Соня не ходит. Никогда не будет ходить и лежит в мёрзлой октябрьской земле. А я буду ходить? На этих... на этих спящих чужих ногах? За что все это.? Мне понятно за что...."

Она катилась к лестнице — длинному пандусу сбоку, ненавистному, построенному будто в насмешку, — когда переднее колесо поймало край ступени. Коляска дёрнулась, накренилась, мир поехал набок — и Женя встретила мокрый асфальт ладонями. Больно. Холодно. Капли уже без стеснения стучали по её затылку, по отросшим неровно волосам, вползали за ворот Сониного худи.

Колесо — она видела, не поворачивая головы, — колесо погнулось. Восьмёркой. Всё. Домой теперь никак.

Люди шли. Мимо. Обходили её, как обходят лужу — аккуратно, чтобы не забрызгать. Кто-то в белом халате замедлился на секунду — Женя вскинула голову, и взгляд серых глаз под мокрой чёлкой был настолько злым, что халат ускорился.

— Не надо! — бросила она женщине, нерешительно потянувшейся рукой. — Сама!

"Сама. Всегда сама. Мама не должна видеть. Никто не должен. Никому не нужна — и мне никто не нужен, и мир мне не нужен, и..."

Она упёрлась ладонями в асфальт, пытаясь дотащить себя до скамейки.