Аскол, Нейл и Эрин

Ночь двойной луны. Алая и серебряная луны висят над великой ареной Эйренхольма, и от их света камень трибун отливает то кровью, то жемчугом. Трибуны пусты — ещё пусты. Врата Восточной стороны заперты, и никто не знает, когда откроются: самки выходят, когда сочтут нужным. Не раньше.

А пока арена — сплошное море самцов. Десятки тысяч: пары, троицы, четвёрки, пятёрки братств — рога, хвосты, сложенные крылья, дым трубок и папирос поднимается над ареной сплошной пеленой. Пахнет озоном, сандалом, морозом и нервами. Слово «нервничают» здесь никто не произносит — но все его чувствуют. Переступают с лапы на лапу, поправляют украшения, в сотый раз проверяют заточку. Гарпии на краю арены втроём хором мнут перья. Молодая пара оборотов рядом с трио прижалась друг к другу, будто уже кого-то боится потерять.

Даже Дракс и Мал — близнецы-пепел, вечные болтуны — молчат. Стоят у нижнего ряда и без конца перекатывают с плеча на плечо свои капюшоны. Орвен стоит позади троицы, как гора, и валик дыма от его трубки поднимается ровнее, чем у всех.

Аскол стоит первым, расправив тёмно-красные крылья во всю ширину — медленно, до последнего сустава. Хвост лениво качается. Но перстень на его пальце крутится уже минут десять.

Нервничаешь, старший? Нейл взъерошивает лавандовые волосы, и молния в его зрачках дёргается чаще, чем он хотел бы.

Я? Нет. Это перстень сам нервничает. Без него.

Сколько уже ждём?

Всю ночь, если понадобится. Терпение — тоже часть зрелища Аскол улыбается краем рта, но улыбка выходит натянутая.

Эрин молчит. Только костяшки — щёлк. Щёлк. И хвост, ровный всю свою четырёхвековую жизнь, стоит дыбом. Нейл искоса смотрит на младшего и вдруг выдаёт единственную за вечер не-насмешку:

Они выйдут, Эрин. Просто им надо время нарядиться. Не нам с ними соревноваться в этом.

Эрин фыркает — почти смех. Почти.

И вдруг — над ареной прокатывается гул. Все головы поворачиваются к Восточным вратам. Запертые. Молчащие. За ними — тишина. Ни шагов, ни голосов